Четырёхлетняя Саша Харова — дочь пациентки Камчатского краевого онкологического диспансера Ксении Харовой, как и все дети её возраста — непоседлива и активна, но рядом с мамой чуть притормаживает и со знанием дела говорит: «Я не могу залезть к маме на колени. У неё болят ножки и спинка».
Саше Харовой — четыре года, и ровно половину её маленькой жизни её мама борется с редким диагнозом — фиброзно-солитарной опухолью крестца четвёртой стадии. Такой вид новообразования не все, даже самые именитые онкологи встречают в своей практике, а открытых чатов в Интернете, где общаются и подбадривают друг друга люди с подобным диагнозом, просто нет.
До 2023 года 37-летняя жительница Петропавловска-Камчатского Ксения Харова вряд ли чётко знала, где у неё находится крестец, пока поясница и правое бедро не начали предательски ныть. О том, что это настоящее «зло», молодая женщина узнала только через год, когда ноги перестали слушаться. Сегодня она собирает вещи в Стамбул, ведь в России врачи предложили ей доживать жизнь на обезболивающих «сколько сможете».
Привыкшая с самого детства к трудностям жительница Камчатки опускать руки не намерена.
Детство с характером
Сегодня Ксения стоит на пороге своего 38-летия, и её жизненный путь с самого начала был непростым. Первые тяжёлые испытания обрушились на жительницу столицы Камчатки, когда она была ещё совсем ребёнком. В неполные пять лет Ксения Харова осталась без мамы — женщина умерла от онкологии.
— Я помню, что она последнее время уже не вставала, не ходила. Это был 93-й год, август, Камчатку тогда тоже нехило трясло, — вспоминает Ксения. — И вот нас трясёт, мы одеваемся, выходим на улицу, и я помню, как мама говорит: «Я никуда не выйду. Мне уже всё равно». Это был август. В сентябре 93-го она умерла.
Родная тётя забрала Ксюшу и её младшего брата Алексея к себе. Но на дворе были девяностые — женщина осталась вдовой с четырьмя детьми на руках, а зарплату на работе выдавали портвейном.
— Дети, к сожалению, портвейн не пьют, нам всё-таки есть хотелось, — с горькой улыбкой говорит Ксения. — Отчаянно пытаясь выжить и прокормить всех, тётя приняла тяжёлое решение — отдать нас с братом в детский дом, чтобы государство помогло. При этом она нас не бросила: забирала на выходные, праздники, приезжала, старалась быть рядом. Сейчас ей 75, и я ей благодарна за многое в своей жизни.
А дальше — выпуск из детского дома, учёба в политехническом техникуме и перипетии судьбы, которые привели Ксению в страховую сферу, где она и отработала большую часть своей взрослой жизни. Параллельно — беговые лыжи, коньки, сноуборд, общественная деятельность в Избиркоме Камчатки. Последние 15 лет рядом — любимый муж-военнослужащий, двое детей, дом и дача, где не смолкали разнокалиберные голоса друзей. Именно эти друзья первыми и пришли на помощь, когда в июле 2024 года, глубокой ночью по камчатскому времени, Ксения из Москвы написала в «мамском» чате отрывистое сообщение: «Девочки, я хочу, чтобы вы узнали это первыми. У меня «зло». Именно эти друзья сегодня забирают её маленькую дочку из детского сада, когда муж «на сутках», а Ксения в больнице, летают с ней в клиники, водят за руку на сложнейшие обследования. И просто находятся рядом — даже в самые чёрные минуты.
«Я живу с постоянной болью»
Почти за год до этого судьбоносного сообщения в женском чате у Ксении Харовой начало пощёлкивать правое бедро — с кем из заядлых дачников, да ещё и после года декрета, такого не бывает. Врачи поставили привычный диагноз — хондроз. Прописали препараты, которые на время заглушили боль. Но в мае 2024 года боль уже обрушилась на Ксению буквально лавиной.
— С мая 2024 года и по сей день я живу с постоянной болью. В пояснице полностью и в правом бедре. Оказалось, что кость надломилась в бедре, там, где была метастаза, — говорит Ксения. — Но я же об этом ничего не знала: копалась на даче, носила ребёнка на руках, ходила по неврологам, которые говорили о защемлении, неврозе, никто и предположить не мог онкологию. Пока меня подруга не затащила на МРТ, а там на всех «картинках» — опухоль. Тогда я ещё не знала, что опухолей не одна, а две.
Камчатские врачи в срочном порядке отправили Ксению в Москву — в Национальный медицинский исследовательский центр онкологии имени Блохина. Именно столичные медики установили, что новообразований на самом деле два — в пояснице и в правом бедре, и уже начался метастатический процесс. Правда, эту информацию у светил российской науки пришлось выбивать чуть ли не в прямом смысле этого слова.
— Помню, что со мной никто не разговаривал: мне просто распечатали листок с диагнозом. Я приезжала в Блохина, ждала один день — 5 часов, второй день — 5 часов, никто не подошёл, пока я не учинила скандал, — говорит женщина. — Потом добилась всё-таки рекомендации, что мне нужно делать лучевую терапию. Врач пообещал, что сам отправит документы в протонный центр в Санкт-Петербурге, но, как выяснилось, он их так и не отправил. Я же всё это время жила свою лучшую жизнь в летней Москве: боль отступила, я наматывала десятки километров, ждала хороших новостей из Питера. Всё это — с патологическим переломом, когда я фактически должна была лечь и лежать. Не происходило ничего, я не получала лечения, хотя, если честно, уже тогда в глубине души понимала: никакая это не доброкачественная опухоль. А потом набралась решимости и развернула заключение из Блохина — и тогда даже крошечная надежда одномоментно рухнула.
Невероятная ремиссия
На помощь, как это часто бывает, пришли добрые люди. Коллега из страховой компании, в которой Ксения работала, обратилась к руководству «Ингосстрах-М» с просьбой о помощи. Отзывчивые сотрудники передали её контакты в Санкт-Петербург, после чего жительницу Камчатки записали на живую консультацию в протонный центр. В ноябре 2024 года она прошла лучевую терапию, а затем состоялся консилиум в Московском научно-исследовательском онкологическом институте им. Герцена. Уже тогда болезнь добивала Ксению: был сильнейший болевой синдром, врачи присвоили ей паллиативный статус и выдали препараты. Первая линия химиотерапии в онкодиспансере на Камчатке не дала результатов. Ксения вернулась в Санкт-Петербург, прошла повторную лучевую и с новым протоколом от столичных медиков вернулась домой. И тогда случилось чудо.
— Удивительно, но тогда я вернулась на Камчатку на своих двоих, абсолютно без боли, без трости, что было вообще для всех шоком. Начала принимать химиотерапию. И после двух курсов этой химиотерапии снова прошла ПЭТ/КТ, где результаты были просто ошеломляющими. В некоторых местах полностью ушли метастазы. Основные очаги уменьшились в размерах. То есть мы зафиксировали регрессию, — говорит Ксения. — Мне даже показалось, что самое страшное позади.
Ксения снова вышла на работу, жила полноценной жизнью, насколько позволял её диагноз. Но в январе 2026 года выяснилось, что костный мозг женщины уже поражён метастазами. Кроветворение нарушилось, начались падения тромбоцитов, гемоглобина, лейкоцитов. Третья линия химии почему-то не сработала. Ксения стала зависеть от переливаний крови. В один из дней, после переливания двух пакетов, у неё случился гемолиз — жизнеугрожающее состояние. В тот день в реанимации пациентку буквально откачали.
«Это вы меня не лечите, а не я не хочу лечиться»
Когда в июне 2026 года Ксения Харова пришла на врачебный консилиум, в кабинете собрались шесть именитых онкологов Камчатки. По её словам, разговор шёл в довольно жёсткой форме: врачи всеми силами пытались заставить Ксению Харову подписать отказ от лечения.
— Они предлагали мне какие-то невероятные вещи. Я сказала, что никакие отказы от лечения я подписывать не буду, потому что, подписывая отказ от лечения, пациент подписывает себе смертный приговор. Всё. Это просто паллиатив, дожитие и ожидание своей кончины, — с твёрдостью в голосе говорит женщина. — Я собрала заключения гематологов, которые настаивали: «Лечите пациентку, делайте химию». Но мне ничего не делали, не переливали кровь, вообще мною не занимались, и, кажется, счастливы, когда я не появляюсь в отделении.
Осенью на Камчатку приехал научный сотрудник отделения противоопухолевой лекарственной терапии НМИЦ онкологии им. Блохина Александр Анохин. Ксения пошла к нему на консультацию в надежде на спасение, но услышала страшный вердикт.
— Единственное, что он предложил, это не делать химиотерапию. Мне было сказано в лоб: «Химиотерапию вы не переживёте, вы умрёте. Живите на обезболивающее столько, сколько проживёте», — рассказывает Ксения. — А дальше круговорот из клиник. Я консультировалась даже в Европейском медицинском центре, но там за 10 миллионов рублей мне предложили лишь переливания крови и стандартную химию. Ровно то, что делают у нас дома, но конкретно мне — и этого не делают.
Как говорит сама Ксения, в России просто не знают, как её лечить. У женщины редчайший вид опухоли, который встречается один на миллион. Обычные протоколы лечения здесь не работают, поэтому она «пошла по миру».
— Я отправила запрос в медицинский центр Anadolu в Турции, я давно наблюдаю за их работой, — говорит Ксения Харова. — Они дали мне вызов, и смотрели на меня почти как на экспонат: всё удивлялись, что при таких показателях крови я ещё здесь перед ними стою. Гематолог с международной квалификацией сказал, что «химию» делать можно, но только в условиях круглосуточного стационара, под постоянным наблюдением. Сейчас мою опухоль отправили на NGS-исследование — молекулярно-генетическое тестирование, чтобы найти поломки и подобрать к ним «ключик» — точечный таргетный препарат, который наконец-то убьёт эту заразу. Как представлю: чужая страна, чужой язык, девятичасовой перелёт только до Москвы, и оттуда — ещё пять в условиях закрытого неба. Но врачи с международным опытом мне сказали: «Вас можно и нужно лечить». И ещё за какие-то вменяемые деньги, но, конечно, не для меня одной, а для всех нас вместе. Какое право я имею сдаться, когда хочу просто танцевать на выпускном у сына и вытирать слёзы на свадьбе у дочери? Это надо и мне, и им — абсолютно точно.
Нужна ваша помощь
Ксения никогда не просила денег. Все эти два года, пока друзья предлагали открыть сбор, она отказывалась, жила на пенсию по инвалидности и зарплату главного страхового специалиста. Женщина парировала друзьям: «Сборы открываются конкретно под какую-то цель». Сейчас цель есть: эта цель — жизнь.
Подтверждённый счёт за лечение и пребывание в стамбульской клинике — почти два миллиона рублей: около миллиона — четыре курса химиотерапии, проживание и наблюдение в круглосуточной клинике — 1 000 долларов в сутки.
— Я всё думала и думала — ну как я буду просить? А в 8 утра 13 ноября за пару кликов открыла сбор. За 12 часов — миллион рублей, — почти трясущимися руками открывает Ксения онлайн-банк и показывает цифру с шестью нулями на экране смартфона. — Я не знаю этих людей абсолютно. Кто все эти люди, которые переводят мне деньги? Как мне их поблагодарить? Суммы совершенно разные. У кого-то 100 рублей, а у кого-то 50 тысяч. У одних — 317 рублей, а у нашего друга — 8 888 — символ бесконечности. И, конечно, за эти деньги я готова полностью отчитаться. Только бы помогли. Только бы улететь.
На вопрос, что бы она сказала тысячам людей, которые прямо сейчас слышат страшный диагноз, Ксения ответила:
— Онкология — точно не приговор, — уверенно говорит Ксения. — Только за эти два года я знаю двух человек из моего близкого окружения, которые узнали, что у них онкология, успели вылечиться и сейчас находятся в динамическом наблюдении. У них получилось. Верю, что получится у меня.
Реквизиты для помощи Ксении Харовой:
В комментариях указать — на лечение
Прямая ссылка на сбор в Сбере.
