Накануне очередной годовщины трагедии на Чернобыльской атомной электростанции корреспондент kamchatka.aif.ru встретился с теми, для кого апрель 1986 года стал точкой невозврата. В гостях у редакции побывали двое ликвидаторов и вдова военнослужащего, прошедшего через радиоактивное пекло.
Час на сборы и никакой защиты
Пётр Николайчук служил в отдельной роте патрульно-постовой службы батальона УВД Киевской области и оказался в зоне поражения в первые же часы после взрыва. Тревогу подняли буквально через десять минут после аварии. Все происходило глубокой ночью, и никто толком не понимал, куда и зачем их отправляют. Позже поступила скупая информация: горит атомная электростанция, и ближайшие населенные пункты нужно эвакуировать.
«Нам дали час на тревожные чемоданчики, и мы сопровождали автобусы с населением. Мы примерно понимали, что это ядерный взрыв. Готовились к тому, что он будет. Мы не знали, вернемся обратно или нет», — рассказывает он.
При этом никакой защиты у патрульных не было. Ехали в своей обычной форме, без респираторов, без костюмов. Задача стояла простая и страшная одновременно: вывозить людей из тридцатикилометровой зоны, а потом охранять брошенные деревни, сменяясь каждые трое суток. По медицинским нормативам в зоне разрешалось находиться не больше четырех часов, но эти цифры существовали только на бумаге.
«Мы работали по восемь, по девять часов. Никто не обращал на это внимания. Надо — значит надо, значит выполняем работу», — пожимает плечами Пётр Николайчук.
Когда смена заканчивалась и автобус выезжал за пределы тридцатикилометровой зоны, люди выдыхали и начинали смеяться. До следующего рейса. Но едва пересекали границу и пересаживались в автобус, обшитый свинцом до половины, в салоне повисала абсолютная тишина.
«Как только пересекали тридцатикилометровую зону, пересаживались в этот автобус — и знаете, как рукой снимало. Никто не улыбается, никто ничего не говорит. Потому что за окном — пустые деревни. Ни кошек, ни собак, ни людей. Пустая деревня, пустое село», — говорит Пётр.
Связи с родными не было. Да и что можно было сказать жене или матери? Что ты находишься в эпицентре невидимой смерти? Многие уезжали молча, ставя близких перед фактом.
«Когда второй раз отправляли, жена говорит: я тебя не пущу. А я отвечаю: я тебя даже спрашивать не буду. Приказ есть приказ. Мы уехали, и все. Когда вернулись — ну где был? Ну в километровой зоне. А что можно было там сказать? Это же не на курорте», — признается он.
Два шага вперед
Вдова ликвидатора Анна Безуглова пересказывает историю супруга, который попал на станцию в первые же сутки. Он был военнослужащим, проходил командирские курсы в Киеве, и 26 апреля, в субботний день, планировал увольнительную в город. Не выпустили никого. Весь день военные маялись у контрольно-пропускного пункта, а в десять вечера их построили и объявили об аварии.
«Всю ночь они примеряли в подвале спецодежду для тушения пожара и первую же ночь попали на ликвидацию», — говорит Анна.
Позже объявили набор добровольцев. Мужчина думал недолго. Он не хотел, чтобы детям когда-нибудь стало стыдно за отца, оставшегося в стороне, и молча сделал два шага вперед. Что ждало его впереди, он представлял смутно, но страх перед ядерным взрывом перевешивал все остальное.
После смерти мужа Анна запросила документы из Киева, и тут вскрылась горькая правда. При жизни супругу выдали справку о полученных шести тысячах рентгеновских единиц. После смерти пришла бумага с цифрой вдвое больше — двенадцать тысяч. Сколько же было на самом деле, теперь уже никто не скажет.
Свинцовое плацебо и роботы-самоубийцы
Николай Максимов попал в Чернобыль позже, в 1988 году, и застал эпоху тотального дефицита, который касался даже защитных средств. Свинцовые пластины, которые должны были прикрывать жизненно важные органы, завозили с перебоями, и люди выкручивались сами.
«Нашивали себе кусочки свинца на самые нужные места — на грудь, на шею, на железы. Спереди и сзади. Это было такое плацебо, если честно», — признается он.
Техника в зоне тоже долго не жила. Японский робот, которого первым отправили сбрасывать радиоактивный графит с крыши реактора, отработал ровно полчаса и затих. Второй, более мощный, продержался полдня, а потом и вовсе закончил свою миссию трагикомично — развернулся и уехал прямиком с крыши вниз.
«Он закончил жизнь самоубийством. Оператор его направляет в одну сторону, а он разворачивается и едет с крыши. Электроника не выдерживала. А люди — лопатами сбрасывали. Маленький трактор с отвалом подбегает, скидывает графит и все. И больше они в зону уже не возвращались», — рассказывает собеседник.
Ребенок первого поколения
Финальную точку в разговоре поставила Анна Безуглова. После смерти мужа она осталась одна с тремя детьми, младшему было всего пять лет. Он родился в 1990 году, уже после аварии, и отец страшно переживал, не скажется ли облучение на здоровье малыша.
«Нас держали на особом учете, возили в санатории. И врачи сказали: ваш ребенок похож на вас. Взял материнские гены. Мы считаем, что на него это не повлияло», — говорит Анна.
Это, пожалуй, единственная светлая новость, прилетевшая на крыльях радиоактивного ветра 1986 года. Все остальное, что хранится в памяти камчатских ликвидаторов и их семей, — это тишина в свинцовом автобусе на тридцатикилометровой отметке, лопаты вместо роботов, справки, в которых рентгены считали по-разному для живых и для мертвых, и простое, выстраданное право не считать себя героем, даже когда твоя работа была страшнее войны.